Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Пережитое. -> Период мобилизации и сосредосточения
Русская армия в Великой войне: Пережитое.

II. Период мобилизации и сосредосточения

Переезд в Гельсингфорс. Сущность мобилизации. Штаб XXII арм. корпуса. Объявление войны. Меры по оборонe Финляндского побережья. Лойальность населения Финляндии. Командировка в Петербург. Ген. Жилинский и браки офицеров. Отъезд на театр военных действий.

Выехав из Петербурга в 8 час. вечера, я попал в Гельсингфорс вместо раннего утра только в 3 часа дня 19-го июля.
Сначала поезд шел так, как ему положено было, по курьерскому расписанию. Мелькали маленькие пригородные станции, платформы которых были полны народом. Где-то кажется в 3-м Паргалове, поезд имел минутную остановку. Толпа окружила вагоны. Слышались вопросы: "Объявлена-ли война?" и крики "ура". Я вышел на площадку вагона, где был узнан двумя молодыми людьми, местными дачниками, с которыми я когда то познакомился в Крыму.. Они бросились ко мне с вопросами. Это повело к целой овации, Масса молодежи стащила маня с площадки на перрон, пыталась качать, кричала "ура"; меня целовали... Поезд тронулся и мне едва удалось попасть в вагон.
Прошел кондуктор-финн, заявляя, как всегда:
"Вальта-Сари, Било-остроф... Тамошени тосмотр!".
Проехали мы и эту станцию, с ее обычными пограничными формальностями.
Странное вообще впечатление производила эта внутренняя граница. Через Белоостров проезжали в дачные места между р. Сестрой и Выборгом тысячи петербуржцев, и каждый из них на этой станции должен был чувствовать, что он, как будто уже не в России, а в "Великом Княжестве Финляндском". Императорскую Россию принято обвинять в угнетении народностей. Позволительно спросить, какое другое государство потерпело бы подобный сепаратизм в нескольких верстах от своей столицы?
В настроении финляндцев мы не были вполне уверены. Еще так недавно, в 1906 г., во многих местах были анти-русские безпорядки. Когда, весною 1914 г., командировался в западную Финляндию ряд рот различных полков на формирование новой 4-й Финляндской стрелковой бригады, то принимались даже меры на случай враждебных демонстраций или бойкота со стороны местных жителей. Правда, эти меры оказались излишними: жители-финны не только не бойкотировали русских, но даже устроили в
[22]
19 июля (1 августа).
некоторых местах чествования наших офицеров; в отношении солдат тоже проявлялось очень много внимания.
Тем не менее настроение ехавших со мною в поезде многочисленных офицеров было не вполне спокойным и поэтому, когда поезд, вскоре за Белоостровом, остановился среди перегона и послышался свист выпускаемого паровозом пара, то пассажиры-офицеры всполошились в серьоз. Впрочем дело сейчас же разъяснилось: к нашему поезду были прицеплены вагоны с чинами пограничной стражи, которая, согласно мобилизационного расписания занимала побережье залива и для этого спешно выставляла караулы.
Таких остановок было несколько и поезд прибыл поэтому в Выборг с опозданием около часа.
Перед Выборгом я, пользуясь спальным местом, заснул, предполагая проснуться перед Гельсингфорсом. Однако, проснувшись утром, узнал, что мы еще чуть-ли не на пол-пути, при этом идем чрезвычайно малой скоростью и на каждом разъезде стоим по 7 минут. Пришлось, конечно, вспомнить, что начиная со второго дня мобилизации все поезда идут по военному графику, поэтому и наш поезд, хотя в сущности линия была свободна, т. к. воинские перевозки еще не захватили Финляндии, должен был с полуночи подчиниться военному порядку.
Порядок этот на Финляндских железных дорогах можно было назвать безукоризненным. Достаточно было увидеть фигуру любого дежурного по станции, который с пресловутой финской флегматичностью смотрел на часы и отправлял поезд с абсолютной точностью, чтобы понять, что опасения наши были совершенно излишними.
Позже я узнал, что, ввиду объявления еще 18-го во всей Финляндии военного положения и, следовательно, подчинения всех гражданских властей командиру XXII арм. корпуса, этот последний отдал по железным дорогам приказ телеграфировать непосредственно ему о каждом опоздании в отправлении поезда со станции более чем на 2 минуты. За все дни мобилизации со всех станций Финляндии была получена только одна телеграмма об опоздании какого-то поезда на 10 минут.
В четвертом часу дня 19-го я был наконец в штабе XXII корпуса, представлялся начальству и сейчас же сел за мобилизационную работу, шедшую в штабе с крайним напряжением, почти круглые сутки.
Для незнакомых с техническою стороною мобилиза-
[23]
ционного вопроса позволю себе сделать некоторое отступлениe от описания хода событий к теории этого вопроса.
Сущность мобилизации состоит, во-первых, в доведении до штатов военного времени всех частей и учреждений армии, имевшихся в мирное время, и, во-вторых, в сформировании заново так называемых второочередных частей и массы учреждений, в мирное время не существовавших.
Обычно в мирное время части пехоты имеют лишь ¼ своего военного состава в смысле числа солдат, ½ состава офицеров и почти не имеют лошадей для запряжки полкового обоза. В артиллерии людской состав содержится в мирное время в большем числе, но требуется очень много лошадей.
Все эти недостающие до штата люди находятся в запасе армии. Их надо призвать на местах их жительства и, по заранее составленному точному рассчету, перевести в места стоянок частей. Лошадей надо взять по воено-конской повинности у населения, для чего надо собрать на сборные пункты, осмотреть, выбрать и перевезти куда следует. Для их приема, на сборные пункты должны во-время прибыть приемные комиссии и команды солдат. Для перевозки запасных солдат и взятых лошадей должны быть в нужное время и на нужных станциях поездные составы, паровозы. В пути должно быть организовано их довольствие. Ко времени прибытия этих людей и лошадей в их части, там должны быть подготовлены для них помещения и коновязи. Должно быть обезпечено довольствие, напр., должно выпекаться нужное количество хлеба. Людей нужно одеть и вооружить и сейчас же начать обучение их, т. к., состоя в запасе, они многое позабыли, а многого, вновь введенного, и вовсе не знают. Лошадей надо приучать к их будущей работе, а многих из них вообще объезжать, ибо они может быть и вовсе не ходили в упряже.
Еще сложнее формирование новых частей и учреждений. Часть имущества для них хранится уже в мирное время в местах их будущего формирования. Остальное нужно получить и перевезти. Людской состав они получают почти полностью из запаса; лишь небольшое число офицеров и унтер-офицеров выделяется для них из частей мирного времени. Лошадей, а зачастую и повозки, нужно взять у населения.
Мобилизация должна быть закончена в наикратчайший срок, каждый час дорог. Но еще важнее, чтобы эти
[24]
наикратчайшие сроки были заранее точно определены, ибо только тогда заранее можно рассчитать и организовать все этапы работы.
Для примера приведу некоторые данные небольшой мобилизационной командировки, полученной мною еще во время Русско-Японской войны, в Августе 1905 года. Тогда предвиделась "9-я частная мобилизация". За несколько дней до нее я, тогда подпоручик артиллерии, получил секретное предписание, в 3-х-дневный срок изучить по таким то наставлениям, каковые получить там-то, правила приема от населения лошадей по военно-конской повинности и после этого быть готовым к отправлению в командировку. Накануне 1-го дня мобилизации я получил второе предписание о назначении меня военным приемщиком в приемную комиссию № 1 в гор. Вольмаре Лифляндской губ. Мне приказывалось в 6 час. веч. 1-го дня принять на бригадном плацу моей бригады в Петербурге команду в 60 солдат от таких-то батарей, с таким-то имуществом; к 8 ч. веч. привести эту команду на Варшавский вокзал и отправиться почтовым поездом, отходящим в 8½ ч., через Псков в Вольмар. Там поступить в ведение увздного воинского начальника, принять 120 лошадей и перевезти их по жел. дороге до ст. Обухово Ник. жел. дороги, а далее походом в м. Пелу, на р. Неве.
В 6 часов вечера на бригадном плацу меня уже ждала построенной команда с имуществом. В 8 час. веч. писарь коменданта станции на Варшавском вокзале указал приготовленный для команды вагон, а мне лично вручил билет 2-го класса с плац-картой на спальное место. В 6 час. утра на ст. Псков меня уже встречал другой комендантский писарь, указавший состав поезда на Ригу и вагон для команды, предупредив, что для пересадки имеется всего 15 минут времени. В Вольмаре на вокзале меня ждал унтер-офицер управления уездного воинского начальника, доложивший, что он отведет мою команду в казарму баталиона N-ского полка, где ей отведено помещение и приготовлен обед, а что для меня занят номер в такой-то гостиннице, и вручил мне ключ от номера, жестянку извозчика, занятого для меня же (от вокзала до города версты две), и пакет от воинского начальника, в котором лежало приглашение меня через час на совещание по поводу организации приемки лошадей, которая началась на следующий день, в 7 час. утра.
При обратном моем переезде с целым поездом
[25]
лошадей, я на определенных станциях находил вынесенный к поезду обед для солдат, а на ст. Обухове меня ожидали 30 повозок с поперечными жердями, для привязывания к каждой повозке по 4 лошади, и легковой извозчик лично для меня - все это, заготовленное местным волостным правлением, для облегчения мне перевода лошадей в м. Пелу (14 верст).
Из этого примера видно, сколько мелких предварительных сношений между всевозможными органами военной и гражданской власти потребовалось для обезпечения одного маленького мобилизационного дела. Какая же колоссальная машина должна была быть организована для проведения в жизнь единовременной мобилизации всех российских вооруженных сил!
И как точно должна была работать эта машина, что бы эта мобилизация прошла хотя бы удовлетворительно. А она на деле прошла не удовлетворительно, а отлично.
Сейчас же, по окончании мобилизации, начиналась перевозка 7-миллионной Русской Армии на западную границу.
Ко всем этим гигантским, по размеру своему, работам в штабе XXII армейского корпуса надо было присоединить еще вопросы обороны побережья, вопросы международного характера на шведской и норвежской границах и вопросы гражданского управления края, подчиненного, как я сказал выше, командиру корпуса. Нерусское население края, особое его законодательство, сношения с военным флотом - все это еще более осложняло работу корпусного управления в эти исключительно тяжелые дни.
Командиром корпуса был генер. штаба ген.-лейт. Б. Участник Русско - Японской войны, потом долголетний начальник штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа, он был известен, как весьма независимый человек, большого самолюбия, не допускавший вмешательства в дела штаба посторонних лиц, не выносивший различных штукмейстеров, вроде известного командира I арм. корпуса ген.-лейт. Артамонова, которому он однажды прямо сказал в глаза при свидетелях по поводу одного его проекта: "извольте, ваше превосходительство, сами доложить главнокомандующему, а я таких глупостей великому князю докладывать не могу".
Все это говорило за то, что во главе XXII корпуса стоит сильный духом и знающий начальник. К сожалению действительность не ответила ожиданиям и мне, знавшему генерала Б. по штабу округа (в 1911 г.), прямо непонятна
[26]
была совершившаяся с ним перемена. Позднее я понял, что, если отчасти года, а отчасти некоторый личные переживания и наложили на его деятельность в 1914 году свой отпечаток, то главным его недостатком все же оказался недостаток тех знаний, которые необходимы на войне каждому начальнику, а начальникам высоких степеней тем более, и которых наша служба мирного времени вовсе не давала - знаний технически-организационных, т. е. именно главного для начальника - умения управлять войсками в боевой обстановке.
При этом самолюбивый характер генерала не позволял ему просить помощи у своих ближайших помощников, а эти последние или также не имели познаний, или же, будучи с ним в нeпpиязнeнныx отношениях, не желали помочь.
Позже, в 1915 году, генерал Б., найдя других помощников и передав многое в руки младших чинов, оказался в ряду наших начальников далеко не худшим.
Начальником штаба корпуса был ген. Огородников, грубый и циничный человек, также, как и генерал Б., не умевший организовать управления корпусом и к тому же вообще не желавший работать. В будущем - большевицкий генерал.
Оба генерала находились в явно враждебных взаимоотношениях.
Помощник начальника штаба корпуса по нашему положению носил странное название "штаб-офицера для поручений", отнюдь не дававшее ему того служебного авторитета, который он должен был бы иметь в штабе в военное время. Таким штаб-офицером для поручений в штабе XXII корпуса был полк. Фалеев, который прямо-таки не выносил ген. Огородникова, о чем он доложил во время мобилизации командиру корпуса прямо и резко: "или он (указание рукой на находившегося тут же Огородникова), или я. А вместе мы служить не можем".
Затем в штабе был еще офицер генерального штаба - старший адъютант, капитан Иванов. Он служил уже давно в штабе корпуса, но был человеком малообщительным и не склонным к вмешательству в деятельность старших, что между тем на практике оказалось совершенно необходимым ввиду того, что старшие чины (и это являлось во многих штабах нормальным явлением) оказывались малоподготовленными к своей деятельности.
[27]
Наконец "обер-офицером для поручений" был ген. штаба капитан Уперов, уже получивший другое назначение. На смену ему и прибыл я, ставший офицером генерального штаба буквально накануне войны, следовательно не имевший никакого опыта в штабной службе, не знавший никого ни в штабе, ни в частях корпуса и, по характеру своему, тоже не склонный делать что-либо иным порядком, нежели это установлено в уставах.
Затем прибыл еще один офицер - причисленный к ген. штабу, штабс-капитан Земцов, еще менее меня сведущий в службе штаба.
Начальники отделов корпусного управления *) тоже не были теми людьми, которые могли бы воздействовать на командира корпуса советом или помощью.
Поэтому, собственно говоря, уже понятно, что с выходом на театр военных действий в управлении корпусом должны были обнаружиться большие недочеты. Они, впрочем начали обнаруживаться уже с первого дня мобилизации. Никакой правильной организации работы и разделения ее между отдельными офицерами не было. В штабе царил хаос, пока что прикрывавшийся еще привычным обиходом и внешностью мирного времени.
В первые дни моей службы в штабе XXII корпуса я еще не мог по достоинству оценить этого хаоса. Я только видел безконечные кипы бумаг и телеграмм. В руки мне попадали вопросы самаго различного свойства, от боевого приказа войскам побережья до вопроса о высылке за границу германских подданных и других распоряжений по полиции включительно. При этом ближайшим моим сотрудником в эти сумбурные дни оказался почему то личный адъютант командира корпуса, поручик Л.-гв. Гусарского Его Величества полка граф Клейнмихель.
Работать приходилось часов по 18 в сутки, с небольшим перерывом на обед и 4-5 часовым сном. Спал я на своей походной койке на квартире кап. Иванова, который очень любезно предложил мне свое гостеприимство. Правда тут же в здании штаба корпуса была и квартира, предназначавшаяся мне по условиям мирного времени - пять отличных комнат, но я не хотел занимать ее и устраиваться, хотя по плану военных действий XXII арм. корпус

*) Управление корпуса по нашему устройству состояло из штаба корпуса, управлений инспектора артиллерии, корпусного инженера, корпусного интенданта, корпусных врача и ветеринара и корпусного суда.
[28]
19-20 июля (1-2 августа).
и предназначался к оставлению в Финляндии: я как будто предчувствовал, что квартира эта мне не понадобится.
* * *
В день моего приезда в Гельсингфорс, вечером, было получено известие об объявлении нам Германией войны... Итак, всяким иллюзиям был положен конец. Здесь уместно сказать несколько слов о том, что предшествующий объявлению войны германский ультиматум о прекращении русской мобилизации был вообще неисполним: без полного отказа от обороноспособности своей страны нельзя остановить гигантскую мобилизационную машину, ибо, если это сделать, то потребуется значительное время на демобилизацию, т. е. на водворение людей и имущества туда, где они были до мобилизации, на распродажу лошадей, на возстановление всех расчетов и всех заготовленных и уже использованных запасов, а также и самой переписки всех видов. За все это время начать новую, планомерную мобилизацию невозможно и государство в течение долгого времени почти беззащитно.
Вслед за получением известия об объявлении войны, ночью было получено известие о появлении в Балтийском море большого количества судов, идущих на север *). В связи с существовавшим предположением о германском дессанте в Финском заливе, это сведение показалось мне очень тревожным и я ночью же послал своей семье в Гунгербург условленную телеграмму. Семья моя, получив ее, в полдень 20 июля выехала в Петербург, при чем поезд в Нарве уже брался с бою и детей моих с трудом удалось посадить и то, передав их в окна, в различные вагоны, в руки случайных пассажиров.
Семнадцать последующих дней (20 июля - 5 августа) прошли за упорной мобилизационной работой.
После первых дней мобилизации командир корпуса решил принять меры обезпечения побережья и, особенно, района Ганге, на случай высадки немецкого дессанта. Из мероприятий, принимавшихся в этом направлении, мне запомнились два.
Начали с того, что решили уничтожить портовые сооружения в Ганге. Туда был командирован и. д. корпусного инженера, капитан Панков. Это был человек чрезвычайной тучности. О его служебных качествах пусть судит читатель по фактам. Он вернулся из Ганге и доло-

*) Указание на появление судов есть и в труде ген. Данилова.
[29]
21 июля-5 авг. (3-18 авг.)
жил, что взорвал там в порту мол и сжег пакгаузы. Доклад был сделан в таких тонах, что в штабе создалось убеждение, что, в случае появления немецких дессантных судов в порту Ганге, ошвартование их у набережной и непосредственная выгрузка войск и грузов будут неосуществимы.
Через несколько дней мы прочли в полученных в Гельсингфорсе шведских газетах, что "какой то сумасшедший русский офицер", приехав в Ганге, произвел на набережной три небольших взрыва, из которых одним на огромной набережной, длиною чуть ли не в версту, обвалено в море несколько камней облицовки, и сжег стоящую у воды небольшую сторожку. Это газетное сведение оказалось справедливым. Однако Панков остался в должности, которой он не соответствовал, уже хотя бы по чину.
Командир корпуса решил заранее заготовить свои оперативные распоряжения на случай неприятельского дессанта. Кое-что в этом направлении, в виде общих директив, было заготовлено еще в мирное время. Новая разработка была поручена мне. Для этого мне дали отдельную небольшую комнату, отпустили комплект верстовой карты и приказали составить ряд приказов командира корпуса 1-й Финляндской стрелковой бригаде. Командир корпуса часами сидел со мною, обдумывая мельчайшие данные этих распоряжений. Я тщетно старался его убедить, что не следует отдавать чрезмерно детальных указаний подчиненным. Один из подобных разговоров был особенно характерен. Я написал, под давлением генерала Б., пункт о том, что 4-му Финл. стр. полку надлежит, в случае дессанта в Ганге, в такой то срок занят одним баталионом Гангеудский перешеек, выставив сторожевое охранение от .... до .... (поперек перешейка). Командир корпуса долго разсматривал карту и наконец приказал добавить: "заняв полевым караулом шхерный островок, что в полуверсте севернее...". Я начал убеждать генерала, что ему не следует давать своих указаний по вопросам, которые, по уставу, должен решать на месте командир взвода.
"Почему же, - возразил генерал Б., - разве эту задачу можно разрешить как-нибудь иначе?".
- "По уставу возможно выставить и "отдельный полевой караул" и даже "отдельную заставу".
"Да, вы правы; в отдельном карауле 9 чинов, а не 7. Это надежнее. Напишите: "выставить отдельный полевой караул".
[30]
21 июля-5 августа (3-18 авг.).
Пришлось написать...
* * *
Я говорил уже о том, что население Финляндии оказалось совершенно лойальным. Должен подчеркнуть это еще раз и сказать даже более того - население подчеркивало свои патриотические чувства в русском смысле.
Командир корпуса приказал арестовать и выслать в Швецию всех германско-подданных. Когда группу из полиции препровождали по Эспланаде *), то финская толпа стала их бить и пришлось вызвать роту 2-го Финляндского стрелкового полка, чтобы охранить этих немцев от дальнейшей расправы.
Лично я встретился с двумя случаями проявления ко мне симпатии. В Гельсингфорсе имелось два первоклассных ресторана: Кемп и Фенния. Первый из них считался руссофобским (шведоманским) и pyccкиe офицеры его не посещали. Не зная этого, я на другой день по приезде, пойдя в город пообедать, попал именно в этот ресторан. Час был обеденный и ресторан переполнен лучшей публикой, но исключительно штатской. Мое появление произвело заметное движение. Увидев в самой глубине зала маленький свободный столик, я направился к нему, но два лакея и метрдотель бросились ко мне и, так как я их не понимал, то знаками просили занять место за одним из центральных столиков, который немедленно был для меня освобожден. Затем был вызван с кухни говоривший по-русски кухонный мужик, чтобы перевести мне меню. Прислуживали мне и провожали со знаками особого уважения.
На другой день я опять обедал у Кемпа. Повторилась та же история. На третий день центральный столик был уже свободен и обозначен "резервированным" и мне немедленно было подано меню, написанное по-русски.
Другой случай был со мной на почте. Желая отправить заказное письмо, я зашел на почту и стал в довольно большую очередь. Сейчас же какая-то старушка, стоявшая второй от чиновника, ломаным русским языком просила меня стать на ее место, т. к., по ее словам, офицер во время войны не может ждать и не один человек не имеет права быть впереди него.
* * *
6-го августа мое пребывание в Финляндии неожиданно прервалось. Командир корпуса приказал мне отвезти какой-

*) Эспланада - лучшая улица Гельсингфорса.
[31]
6-20 авг. (19 авг.-2 сент.).
то весьма секретный пакет в Петербург, в штаб 6 армии. Вернуться я должен был через день, с ответом.
При этом надо отметить маленькую, но характерную для генерала подробность. Так как составление бумаги задерживалось и я рисковал опоздать к отходу курьерского поезда*), то командир корпуса лично поехал на вокзал задержать поезд и ждал там, пока я прибыл с пакетом. Задержка оказалась в 10 минут.
Посылка для отвоза пакетов офицера генерального штаба тоже была обычным явлением у генерала и практиковалась им первое время и на театре военных действий.
* * *
Поздно вечером 6 августа я уже ехал на извозчике по Петербургу и слушал его разсказ (разсказ очевидца) о "свержении статуев" со здания германского посольства. Это свержение весьма восхвалялось.
В штабе армии я услышал о первом, удачном для нас, бое в Восточной Пруссии, об уходе частей гвардии к Варшаве (штаб 9-й армии уходил на другой день).
За 7-ое и 8-ое августа выяснилось, что и наш XXII арм. корпус будет перевезен в 9-ую армию, и я получил из Гельсингфорса приказание остаться в Петербурге для урегулирования вопросов, связанных с этой перевозкой, и каждый день докладывать генералу по телефону или курьерами-офицерами, почти каждый день ездившими из Гельсингфорса в Петербург и обратно.
Дела было много. Помимо самой перевозки, командир корпуса давал мне много и крупных, и мелких поручёний. Я должен был получить на весь корпус топографические карты всего Западного фронта, добиться отпуска шашек для команд конных разведчиков для всех полков корпуса, выпросить цейсовскую трубу лично для командира корпуса и т. д. и т. д.
Bсе эти поручения я выполнил более или менее успешно. Трубу добыл, хотя, ввиду недостатка таких труб, соответствующие органы снабжения решительно протестовали. На фронте трубу эту долго и безплодно возили в автомобиле командира корпуса и наконец потеряли. Вместо шашек мне было отпущено из арсенала 2.000 старых сабель, образца времен Александра II. Больше всего возни было с картами. Я несколько дней сортировал их и раскладывал в тюки

*) Кажется, с 11-го дня мобилизации была возстановлена одна пара курьерских поездов.
[32]
7-20 августа (20 авг.-2 сентября).
по полкам, а затем 18, 19 и 20 августа почти сплошь просидел на ст. Ланской*), передавая эшелонам эти тюки.
Один раз приезжал на два дня командир корпуса. Когда он уезжал опять в Гельсингфорс, я провожал его на Финляндском вокзале. На путях станции стояли эшелоны 84-й артиллерийской бригады (2-очередной), шедшей в Финляндию на смену артиллерии XXII-го корпуса. Генерал, стоя у своего вагона, с кем-то разговаривал. Я стоял около. Вдруг подбежал ко мне прапорщик-артиллерист и взволнованно сообщил, что у него в эшелоне случай холеры. Я указал ему на видневшуюся вдали на платформе вывеску с красным крестом и рекомендовал обратиться туда. Но он требовал в очень решительной форме, что бы я лично пошел в его эшелон. На мое возражение, что я провожаю своего командира корпуса и, при всем желании лично помочь ему, не могу отойти, прапорщик стал мне весьма резко говорить: "Вы просто трусите, вы так всегда относитесь к вашим обязанностям! Это безобразие!". Недоразумение скоро объяснилось: он принял меня за врача... И сколько раз за время войны и революции, и даже в эмиграции (когда я бывал в форме генерального штаба) меня принимали за врача. Конечно, "погоны, выпушки, петлички" - вещи совершенно третьестепенной важности. Но все-же полагаю, что полное сходство в форме двух противоположных групп военнослужащих - вещь недопустимая. И врачи, и офицеры генерального штаба суть именно те разряды военно-служащих, которых каждый должен мочь опознать еще издалека.
* * *
За описываемые дни мне пришлось натолкнуться на один факт, небезинтересный с точки зрения характеристики наших старших начальников.
Одна моя знакомая барышня слезно молила меня узнать, что стало с ее прошением на Высочайшее имя о разрешении ее жениху-офицеру вступить с ней в брак до достижения им установленного 23-летнего возраста. Этот офицер, подпоручик Новогеоргиевской крепостной артиллерии Попов, обучался в это время в Севастопольской авиационной школе. На свое прошение, поданное еще в мае 1914 г., моя знакомая имела ответ из Главного Штаба, что ее про-

*) Ланская - 1-я станция от Петербурга в сторону Финляндии; отсюда эшелоны сворачивали по соединительной ветке на железно-дорожный мост через Неву.
[33]
7 - 20 августа (20 августа - 2 сентября).
шение направлено в суд чести Новогеоргиевской крепостной артиллерии для решения вопроса о пристойности брака и, что, в случае положительного решения суда чести, брак будет разрешен. Затем она получила письмо "от адъютанта начальника артиллерии крепости с извещением, что суд чести признал брак пристойным, и что переписка направлена коменданту крепости. Все это было до объявления мобилизaции. Теперь же оффициальный ответ не приходил. Я обещал навести справки и отправился в 4-ое отделение Главного Штаба. Начальник отделения мне сообщил, что переписка только что возвращена в Главный Штаб, и что просительнице отказано. Он показал мне эту переписку, где все было в порядке: и Высочайшее соизволение, и признание пристойности брака. Но оказалось, что комендант Новогеоргиевска вместо того, чтобы направить переписку непосредственно в Главный Штаб, ошибочно представил ее по команде. Переписка попала во вновь сформированный штаб главнокомандующего армиями Северо-западного фронта и удостоилась собственноручной резолюции главнокомандующего, ген. Жилинского, в несколько строк длиной: офицеру де стыдно в военное время думать о браке и посему неуместное прошение подлежит решительному отклонению.
Итак, ген. Жилинский в самый разгар подготовки и начала Восточно-Прусской операции находил время и силы для личного разбора подобных мелких дел и наложения собственноручных подробных резолюций.
Я не успокоился на прочтении этого "повеления главнокомандующего", а убедил начальника отделения в том, что оно не имеет силы, ибо подпоручик Попов подчинен не ему, а главнокомандующему Юго-западным фронтом, т. к. состоит в Севастопольской школе, и что, сверх того, требуется разрешение не главнокомандующего, а начальника школы.
Для завершения этого дела я, каюсь, урвал 1 минуту, действительно драгоценного времени у дежурного генерала Главного Штаба, ген. Архангельского, и в результате через день в Главном Штабе была получена телеграмма: "препятствий к браку подпор. Попова не встречаю. Вр. и. д. начальника школы штабс-капитан X.". А еще через день моя знакомая катила в Севастополь венчаться, имея при себе оффициальное Высочайшее разрешение на брак.
В 1918 г. в Киеве летчик Попов, уже инструктор Киевской школы, погиб вместе со своей женой при падении аэроплана, на котором они совершали совместный полет
[34]
21-22 августа (3-4 сентября).
Супруги Поповы оставили сиротами трех крошечных детей.
* * *
21-го августа через Ланскую проходил эшелон штаба XXII-гo корпуса. Я присоединился к нему и, совершив объезд Петербурга, вечером того же дня окончательно выехал с Царскосельского вокзала на театр военных действий, как предполагалось, в район крепости Ивангорода.
За хлопотами последних дней я не знал еще о гибели 2 армии ген. Самсонова (о чем в публике стали известно только в этот день).
[35]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Пережитое. -> Период мобилизации и сосредосточения
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik