Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г.- 13 марта 1916 г.). -> Глава 5 Перелом
Русская армия в Великой войне: Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г.- 13 марта 1916 г.).


Глава 5. Перелом.
(Продолжение. См. Вопросы истории. 1994, № 2)

8 сентября. Я возвратился в Петроград, выехав из Могилева накануне утром; доставленные из Петрограда фельдъегерями пакеты 6 сентября вечером в Могилев и в течение дня 7 сентября на промежуточных по пути станциях, вполне обеспечивали занятиями и пребывание в вагоне.
10 сентября я получил письмо от А. Н. Куропаткина с выражением благодарности за известие о предстоящем предоставлении ему в командование корпуса, которое заканчивалось советом: "Не зарывайтесь в расходовании Ваших сил духовных и физических. На Вашу долю выпал билет по трудности небывалый еще. Одолеть его, по моему мнению, можно только ровною тягою. Заставьте работать других, не жалея сил, а свои силы берегите".
Беречь свои силы было, однако, довольно трудно в той деловой обстановке, среди которой надо было жить и действовать. В ежедневном распределении времени необходимо было прежде всего подчиняться основным обязанностям: 1) по средам и субботам от 2-х и до 6-6,5 час. председательствовать в заседаниях Особого совещания по обороне, 2) по вторникам и пятницам от 2,5 и до 6-6,5 час. участвовать в заседаниях Совета министров и 3) ежедневно вечером прочитывать и подписывать всеподданнейшие доклады для отправки их в Ставку и, кроме того, прочитывать и класть резолюции на множестве изготовленных за день по разным отделам Военного министерства докладов, на бумагах, поступивших из других министерств, подписывать ответы на возбужденные другими министерствами вопросы и т. п. Телеграммы десятками получались в течение всего дня. Для председательствования в Особом совещании и для заседаний в Совете министров необходимо было заранее ознакомиться с поставленными на повестку десятками дел, назначенных к слушанию.
Но к этим, так сказать, регулярным занятиям присоединялось еще очень многое другое: 1) прием помощников моих и некоторых начальников главных управлений министерства для получения указаний и докладов об исполнении, 2) прием разных лиц, желавших меня видеть, 3) участие в разных совещаниях, которые, по обстоятельствам военного времени, бывали весьма нередко, имея целью обсуждение вопросов по снабжению армии с представителями от фронтов и от других министерств, 4) выезды по служебным делам, особенно частые в периоды деятельности законодательных учреждений, для участия в их заседаниях. Для определения времени на разные занятия, накануне вечером вместе с секретарем составлялась программа следующего дня, утренняя же работа начиналась всегда с доклада адъютанта по картам о всех событиях, которые произошли, по сведениям за истекший день, на театрах войны, нашем и у союзников.
[153]
В общем приходилось все сутки переводить на служебные занятия не менее двенадцати часов.
Деятельность Особого совещания по обороне начиналась в каждом его заседании с рассмотрения докладов подготовительных комиссий, после чего уже ставились на обсуждение крупные принципиальные вопросы. Было постановлено, чтобы начальники главных управлений артиллерийского, военно-технического и интендантского ежемесячно излагали Особому совещанию сводку своих мероприятий по снабжению армии, а наблюдательная комиссия, получая ведомость заказов, данных на основании постановлений Особого совещания, контролировала бы своевременность их исполнения. Вне Петрограда были учреждены 10 должностей местных уполномоченных председателя Особого совещания с состоящими при них заводскими совещаниями для обследования деятельности заводов, распределения между ними заказов и установления их взаимного сотрудничества в деле изготовления предметов обороны.
Более всего продолжала озабочивать Совещание затруднительность в получении из-за границы столь необходимых для нашей армии винтовок: заказы, сделанные в Америке заводам Ремингтона (1 200 000 винт.) и Вестингауза (2 000 000 винт.), могли начать поступать лишь в январе 1916 г., из заказа, данного американскому же заводу Винчестера (269 000 винт.), поступило пока 31 000. Казенные же наши заводы, как об этом уже упоминалось выше, доставив в июне 65 000 винтовок, могли прогрессировать в дальнейшем их выпуске лишь весьма медленно.
Такое крайне тяжелое положение дела с винтовками не могло оставаться в тайне, и потому оно вызвало множество предложений на поставку винтовок, к которым, невзирая на сомнения, ими возбуждаемые, приходилось все же относиться со вниманием. Было, например, предложение приобрести 500 000 германских винтовок Маузера, действуя через знакомства в Испании; другое, и тоже относительно 500 000 таких же винтовок,- через знакомства в Бразилии. В первом случае сделавшее предложение лицо получило средства побывать в Испании, но испанские винтовки оказались мифом; во втором случае пошли дальше - сделали уже распоряжение, чтобы наш крейсер "Аскольд" шел в Рио-де-Жанейро для конвоирования оттуда драгоценного груза, уплата за который, конечно, должна была производиться по мере его сдачи, но и в Бразилии этих винтовок в конце концов не оказалось. Почти каждую неделю появляется какое-нибудь новое предложение о поставке партии винтовок из-за границы и также внимательно исследуется. Несомненным плюсом в деле снабжения винтовками было постепенное поступление 400 000, приобретенных, с патронами, в Японии.
Необходимо было также усилить снабжение армии пулеметами. Тульский оружейный завод делал в изготовлении их крупные успехи, изготовив в июне 304, а в августе уже 400 пулеметов, но испрошенное мною 6 сентября увеличение нормы - вместо 8 на полк 32, а равно необходимость снабдить пулеметами для учебных целей запасные батальоны, военные училища и школы прапорщиков требовали поставки около 12 000 пулеметов. По обсуждении этого вопроса в Особом совещании, приняв во внимание, что на русскую промышленность в деле скорого изготовления пулеметов рассчитывать было нельзя, решено было, вдобавок к 4000 заказанных в Америке и поступающих уже оттуда пулеметов заказать там же еще пулеметы системы Максима.
Параллельно с увеличением числа орудий и снарядов к ним, а также с развитием в войсках потребности к применению в бою ручных гранат увеличивалась и потребность в изготовлении взрывчатых веществ и в снаряжательных мастерских. Благодаря исключительной энергии, проявленной комиссией по заготовке взрывчатых веществ, состоявшей под председательством профессора химии генерал-майора Ипатьева, ей удалось в сравнительно короткий срок создать целый ряд заводов, оборудуя для этого частные химические заводы, и кроме того основать совершенно новую в России промышленность по выработке толуола и бензола, доставлявшихся до войны главным образом из Германии; под наблюдением комиссии генерал-майора Ипатьева находилось всего 96 заводов взрывчатых веществ.
В предвидении необходимости освободить в будущем Россию от заказов средств обороны за границей, 23 августа мною были внесены представления в Гос. думу: 1) об отпуске средств на постройку и оборудование новых казенных ружейных и сталелитейного заводов для выделки по 1850 винтовок в день, 2) об отпуске
[154]
средств на постройку завода взрывчатых веществ со снаряжательными мастерскими для снарядов и для ручных гранат.
11 сентября, когда после моего возвращения из заседания Совета министров ко мне прибыли для занятий оба мои помощника, А. С. Лукомский сообщил мне, что на его имя из Ставки был доставлен пакет, в котором оказался подписанный 10 сентября указ Сенату об утверждении меня в должности министра. Существовало мнение, что пока управляющий министерством не утвержден в должности министра, его положение нельзя почитать прочным, ибо он как бы находится на испытании, а потому, этот указ дал повод моим помощникам принести мне поздравление.
12 сентября, в субботу, утром, у меня был председатель Чрезвычайной следственной комиссии, первоприсутствующий сенатор А. Н. Кривцов, который ознакомил меня с трудами его комиссии, имеющей целью расследования случаев нарушения нашими врагами законов и обычаев войны. Комиссия эта собирает фотографии и предметы, относящиеся к ее задачам, и издала уже несколько иллюстрированных выпусков ее трудов. Мы условились, что выпускаемые комиссией издания будут ею рассылаться и в войска.
После возвращения моего из заседания Особого совещания по обороне меня посетил великобританский посол сэр Бьюкенен, которому я изложил состояние деятельности у нас по снабжению армии и обратил его внимание на то критическое для нас обстоятельство, что, при наличности громадных укомплектований, которые, начиная с конца сентября, мы можем вливать в армию для пополнения ее убыли, количество винтовок, на получение которых мы можем рассчитывать до конца года, всего около 300 000, а между тем к весне наша армия должна быть не только пополнена, но, по возможности, и усилена в своем штатном составе.
Единственным выходом из создавшегося положения явилось бы безотлагательное предоставление нам винтовок союзными государствами принятого у них образца, разумеется, с патронами, не менее как по 1000 на винтовку. Получив такие винтовки, мы могли бы вооружить ими в армиях все войска, по значению своему второстепенные, не призванные к ведению упорных боев, например, войска специальных родов оружия, железнодорожные, этапные и т. п., и, следовательно, могущие обойтись надолго одной тысячью патронов, в России не изготовляемых. Такими же винтовками мы могли бы вооружить и войска внутри Империи расположенные, отобрав от всех поименованных категорий войск наши трехлинейки для передачи их в полевую пехоту действующих армий.
К этому я добавил, что имел уже разговор с японским послом бароном Мотоно о важности получить для нас японские винтовки, ибо возможность периодической доставки по Сибирской магистрали патронов к нам из Японии позволяет японские винтовки вводить и на вооружение нашей перволинейной пехоты, но барон Мотоно, повторив мне заверение о полной готовности Японии приходить на помощь русской армии в деле ее снабжения и обещав по поднятому мною вопросу снестись со своим Военным министерством, высказал, однако, сомнение, чтобы японская армия, уступив уже русской из своих мобилизационных запасов 400 000 винтовок, могла бы свои запасы еще более ослабить.
Изложив сэру Бьюкенену все эти соображения и предупредив, что на днях буду беседовать о том же с французским послом Палеологом, я просил его обратить внимание на какие-то, по существу мне неизвестные, финансовые обязательства к Англии со стороны Италии, которые затрудняют последней войти с нами в переговоры о вывозе к нам имеющегося у нее запаса винтовок прежнего образца.
Выслушав меня очень внимательно, сэр Бьюкенен обещал мне обратить внимание своего правительства на всю важность безотлагательной помощи России в деле снабжения войск винтовками.
13 сентября на заседании Совета министров стали известным, что следующее заседание состоится в Ставке.
Неожиданный роспуск Гос. думы произвел на депутатов сильное впечатление, и на частном совещании под председательством М. В. Родзянко они его уполномочили испросить аудиенцию для доклада о настроении Гос. думы и об истинном положении дел.
5 сентября всегда осведомленный о настроении "сфер" "Колокол" заявил: "Дума распущена, но спокойно море народное и безразлично, как встарь, бьют его волны", а "правительство еще раз хотело повторить прошлое и доказать, что
[155]
настоящей, народной, популярности у Думы нет", что она есть просто "парламент политических мнений, отрешенных от народной воли и души", "политическое ристалище, где талантливые трибуны играют в правительство".
Замершая в зале Таврического дворца политическая жизнь оживилась в Москве, где 7 сентября собрались съезды Всероссийских городского и земского союзов. Общие вопросы заняли большое место в прениях съезда Земского союза, и среди них первым был вопрос о внезапно прерванной сессии Гос. думы. "Как светильник в темном лабиринте событий,- говорил председатель съезда князь Г. Е. Львов,- Гос. дума все время освещала выходы из него. И мы не можем не признать, что перерыв ее занятий возвращает нас в темноту. Мы не можем не признать, что этот перерыв ослабляет дело нашей обороны, ослабляет армию. Столь желанное всей страной мощное сочетание правительственной деятельности с общественной не состоялось. Но сознание необходимости взаимного доверия... только усилилось".
Принятое собранием единогласно постановление указывало на "надвигающуюся опасность от гибельного разрушения внутреннего единства" и заявляло, что "опасность эта устранима лишь обновлением власти, которая может быть сильна только при условии доверия страны и единения с законным ее представительством... Правительство не пошло на единение с Гос. думой в ее небывало единодушных стремлениях... Мы видим и чувствуем, как глубоко потрясено этим общественное сознание".
Затем собрание поручило особой депутации доложить Государю о высказанных в собрании суждениях; в депутацию были выбраны: князь Г. Е. Львов, П. В. Каменский и С. Н. Маслов. В тот же день, 7 сентября, в помещении московской Думы происходило заседание и съезд Городского союза, на котором принят "приговор", указывавший на "роковые препятствия по пути к конечной победе, старые пороки нашей государственности: безответственность власти, ее оторванность от страны", и также требовалось, чтобы "на смену нынешнего правительства были призваны люди, облеченные доверием народа", чтобы "творческая работа народного представительства была возобновлена безотлагательно и внутренний мир и духовное единство... были обеспечены примирением и забвением прошлой политической борьбы и равенством всех граждан перед законом".
Постановлено было и здесь послать депутацию в составе М. В. Челнокова, П. П. Рябушинского и Н. И. Астрова, чтобы "совместно с представителями Всероссийского земского союза довести до сведения Государя Императора о тревогах и чаяниях, волнующих страну".
Политические суждения в Совете министров прекратились: И. Л. Горемыкин их не возбуждал, а прочие министры, после выяснившегося уже достаточно разномыслия со своим председателем, считали бесполезным их возбуждать, а потому и 13 сентября, после рассмотрения поставленных на повестку дел, услышаны от Горемыкина только сделавшиеся обычными выражения неудовольствия на слабость цензуры по отношению к ежедневной печати. Чувствовалось, что он опирается на какие-то обмены мыслей вне Совета министров, ведет какую-то свою линию и что во всем этом должна состояться какая-то радикальная перемена.
14 сентября в газетах появилось известие, что М. В. Родзянко отправляет порученный ему членами Думы доклад в Ставку в письменной форме,- другими словами, что прием его там с докладом лично отклонен. Посредством телефонных переговоров выяснилось, что вечером Горемыкин уезжает в Ставку один, а всем прочим министрам выезд туда назначен 15 сентября вечером.
15 сентября. Из Москвы пришли слухи, потом подтвердившиеся, что там произошли крупные уличные беспорядки, до постройки баррикад включительно, на почве столкновения толпы с полицией.
Экстренный поезд, который был предоставлен министрам для отбытия их в Могилев, отошел с Царскосельского вокзала около 11 час. вечера. В составе министров, кроме продолжавшего отсутствовать по болезни министра путей сообщения С. В. Рухлова, не было еще министра финансов П. Л. Барка, уехавшего в конце августа в Лондон для переговоров по заключению там займа.
Вагон военного министра, специально построенный для дальних поездок генерал-адъютанта Сухомлинова, очень тяжелый, был прицеплен в конце поезда, и в нем разместились, кроме меня и моего секретаря, еще морской министр генерал-адъютант И. К. Григорович и управляющий Министерством внутренних дел князь Н. Б. Щербатов.
[156]
По отходе поезда все ехавшие в нем министры собрались в моем вагоне и здесь за чаем беседовали о текущих и грядущих событиях.
16 сентября, в среду, около 12 час. дня прибыли в Могилев. Приезд всего состава правительства - явление исключительное, а потому естественно было ожидать, что кто-нибудь из чинов Двора встретит прибывших министров, хотя бы ради того, чтобы поставить их в известность, когда именно состоится то заседание, для которого они вызваны. Но на станции такого лица не оказалось. Выйдя из вагонов и собравшись для обсуждения того, что нам делать дальше, мы узнали, что недалеко на запасном пути стоит вагон председателя Совета министров и сам он у себя в вагоне. Решили зайти к нему, застали его неразговорчивым, не в духе и, пробыв у него несколько минут, и от него не узнали, в котором часу назначено заседание и в чем будет заключаться предмет суждения.
После этого некоторые из министров пошли на вокзал завтракать в зале, наполненной пассажирами, а я на поданном мне штабном автомобиле отправился в город, чтобы просить приема меня Государем для небольшого доклада и чтобы узнать, кстати, когда же должно состояться заседание Совета министров. Встретивший меня во "дворце" скороход на мой вопрос о часе заседания ответил, что "наверное еще ничего не известно", а на следующий мой вопрос - будут ли министры приглашены к обеду - замялся и проговорил, что "никаких распоряжений об этом нет". Из всего до сей минуты мною усмотренного после приезда в Могилев было ясно, что прибытие наше протекает под знаком неблаговоления.
После доклада обо мне скорохода я был вскоре приглашен в кабинет и встречен там Государем, имевшим вид взволнованный, словами: "Вы были недавно, а теперь пришлось приехать с другими". В ответе моем я упомянул, что имею доклад лишь весьма краткий, после чего произошло, как и в прошлый раз, движение к столу перед диваном и размещение на креслах у стола.
Слабое здоровье начальника Главного военно-технического управления генерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, несомненно, отражалось на успехе снабжения армии военно-техническими средствами, поэтому я приветствовал его намерение выйти по болезни в отставку и желал заменить его лицом из действующей армии, на боевом опыте ознакомившимся со степенью целесообразности и неотложности для армии различных и весьма многочисленных видов этого снабжения. Мое внимание обратили на пользующегося репутацией умного военного техника, заведующего инженерной частью в одной из армий военного инженера профессора генерал-майора Коллонтай, но едва я успел войти с ним в предварительные переговоры, как мне в частном порядке o из Ставки сообщили, что слухи о задуманной мною перемене дошли какими-то путями туда и что там по поводу этого высказывается неудовольствие.
Теперь у меня для личного доклада при себе были только два вопроса: 1) об увольнении от службы по болезни генерала барона фон дер Роппа и 2) о временном возложении его обязанностей на генерал-инспектора по инженерной части инженер-генерала Александрова, впредь до приискания мною в действующей армии лица опытного, [состоящего] в знакомстве с применением на войне военно-технических средств. Оба эти вопроса я взял в личный доклад, чтобы вызвать возражения, если они действительно имеются, но на разрешение их в испрашиваемом мною направлении получил согласие, и указ Сенату об увольнении генерала барона фон дер Роппа был подписан. После этого я был отпущен, без указания на час заседания.
По выходе из кабинета я узнал от скорохода, что как раз перед приемом меня был принят граф Фредерике, от которого после этого вышло распоряжение о приглашении министров к обеду, а заседание будет перед обедом в 6 часов.
К 6 часам министры собрались в зале перед столовой, где теперь был приготовлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. После выхода Государя и молчаливой подачи им руки присутствовавшим, за столом для этого исторического заседания разместились следующим образом: с одной стороны Государь, имея правее себя И. Л. Горемыкина, И. К. Григоровича и С. Д. Сазонова, а левее - графа Фредерикса и меня, а с другой - А. В. Кривошеин, имея влево от себя П. А. Харитонова и князя Шаховского, а вправо - князя Щербатова и А. Д. Самарина; на концах стола заняли места: вправо от Государя - А. А. Хвостов, влево - граф Игнатьев.
В этой обстановке записывать суждения было немыслимо, но на лежавшем
[157]
передо мною листе бумаги я все же делал сокращенные пометки, надеясь впоследствии их развить при помощи других участников заседания. Исполнить этого, однако, не удалось: сохраняя обязанности военного министра, трудно было думать о составлении исторических записей, и потом - лица, которые могли бы помочь мне восстановить произнесенные ими речи, рассеялись из Петрограда по разным местам России, а одного из них, кто говорил наиболее ярко и убедительно, П. А. Харитонова, нет в живых.
Поэтому воспроизвожу ход заседания в сокращенном изложении, за исключением речи Государя, которая, будучи произносима медленно и с паузами, могла быть мною записана дословно, и фраз Горемыкина, записанных также с точностью. Глухим голосом и с оттенком в нем неудовольствия Государь, открывая заседание, произнес:
"22-го мы расстались в Зимнем Дворце. Накануне вечером я совершенно точно выразил мою волю об отъезде для принятия верховного командования и после этого получил письмо, подписанное многими из вас, с просьбою о том, чтобы я не ехал. Высказываю неодобрение за письмо, удивившее и огорчившее меня. Не сбылось мнение, в нем выраженное, вся истинная Россия со мною, а что говорят в Петрограде и в Москве, мне все равно...
Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он долго останется председателем и что все будут следовать его руководству...
Проведя здесь три недели, я отдохнул головой, душа успокоилась, мысли очистились. В столицах - чад...
Все усилия правительства и всей страны должны быть сосредоточены на мысли о войне. Мы должны отдать все силы и разум войне. Мы должны всех подчинить, принудить к работе по снабжению армии и к достижению спокойствия в тылу. Надо добиться того настроения, которое было в первые десять месяцев войны".
После окончания этой речи И. Л. Горемыкин, обратившись к Государю, произнес: "Пусть, В. В., министры сами доложат свои соображения".
Дальнейший ход заседания происходил в таком порядке: после заявления, сделанного говорившим министром, Горемыкин вставлял свое заключение или возражение, а Государь в коротких, отрывистых фразах, произносимых глухим голосом, поддерживал мнение Горемыкина. Последний же, видя за собой такую поддержку, облекал свои реплики в выражения все более и более авторитетные. Заявления министров начались с прочтения управляющим Министерством внутренних дел князем Щербатовым по лежавшей перед ним записке перечня тех эпизодов, которые указывают на волнения среди рабочих в разных местах Империи. Волнения наблюдаются, по разным причинам, и в больших городах, причем в тех случаях, когда обращались за содействием к запасным войскам, они в общем не оказывали деятельной поддержки полиции.
Горемыкин. "Все такие беспорядки должны быть во время войны и неизбежны. Беспорядки на фабриках больше беспокоят. Люди, которые толкают на них рабочих, заслуживают самого серьезного воздействия; также и члены Гос. думы, виновные в этом, должны подвергнуться ответственности".
Кн. Щербатов. Руководители рабочих признают, что бастовать не следует, но в городах назревают голод и холод.
Горемыкин. "Есть по этому поводу комиссия, но городские управы ничего не делают".
Следующим говорил главноуправляющий земледелием и землеустройством А. В. Кривошеин. Считая себя обязанным "не преуменьшать всего значения сегодняшнего заседания", он энергично и определенно высказался за необходимость твердой, деятельной и благожелательной власти, при наличности которой резолюции московских съездов, конечно, не опасны. Он упоминал о развитии взяточничества на железных дорогах и о необходимости с ним бороться, о необходимости привлечь к благотворной деятельности печать. "Петроград и Москва волнуются,- закончил он свою речь,- но между правительством, с одной стороны, и обществом и народом - с другой, должна быть связь, игнорировать общество нельзя. Промежутки междудумья слишком продолжительны - общество и вся страна находятся в беспокойстве от общей политики правительства".
Горемыкин. "Я всегда говорю искренне и правдиво. Настаивать каждому на своих мнениях в крупных вопросах нельзя. Всякий может высказать другое мнение,
[158]
но настаивать на нем, когда оно не согласуется с волею Вашего Величества, не следует".
Затем взял слово государственный контролер П. А. Харитонов. Этот всегда осторожный в своих речах человек, умевший в заседаниях Совета министров мудро подсказывать выходы из очень запутанных положений, на сей раз говорил с большим волнением. Охарактеризовав в нескольких словах положение страны в военном и гражданском отношении, он изложил свой взгляд на значение Прогрессивного блока, переговоры с представителями которого были на него возложены Советом министров в конце августа, признавая предъявленные блоком положения не противоречащими началам нашей государственности, и при этом особенно подчеркнул, что в программе блока вовсе не говорится об "ответственном министерстве".
Горемыкин, возражая, заявил, что большинство Прогрессивного блока высказалось за "ответственное министерство", а также за амнистию осужденным за политические убеждения, "что предоставлено исключительно власти Вашего Величества".
Обер-прокурор Св. Синода А. Д. Самарин с особенным присущим его речи оттенком искренности и глубокого убеждения выразил ту мысль, что службу государству надо нести не только за страх, но и за совесть, и что нельзя в трудную для государства минуту воспретить благомыслящим людям высказывать то, что повелевает им их совесть. Москва и московские съезды настроены консервативно, а потому и отношение к ним должно быть исполнено доверия и к мнению их надлежит прислушаться.
Горемыкин. "Это не значит, что с ними надо соглашаться".
Кн. Щербатов после этого говорил вторично, и на сей раз об общей политике правительства, в том же направлении, в каком ранее высказался А. В. Кривошеин.
Горемыкин. "Это повторение того, что уже говорилось".
Последнюю в этом заседании речь сказал С. Д. Сазонов, указывая в ней с большим увлечением на необходимость в такую исключительную пору жизни государства идти навстречу общественным стремлениям и призвать общество к самодеятельности.
Горемыкин. "Что говорил Сергей Дмитриевич, Ваше Величество, это я даже не понимаю: это все какие-то общие мысли".
Государь, помолчав немного, тем же глухим и недовольным голосом сказал: "Я вас выслушал и, когда приеду в Царское Село, то там,- делая жест рукой, как бы (разрубая что-то,- решу".
После этого заседание было закрыто, и вскоре все перешли в столовую. За обедом Горемыкин сидел по правую руку Государя, который с ним много разговаривал. Затем в той же зале, где происходило заседание, был "cercle", и из присутствовавших министров Государь говорил только с Горемыкиным, обратившись перед своим уходом в кабинет с несколькими словами ко мне и к И. К. Григоровичу.
Вереница автомобилей отвезла министров на вокзал к тому же поезду, который привез нас сюда и к которому прицепили и вагон героя дня - председателя Совета министров. Поезд отошел из Могилева около 10 час. вечера, и опять, как и вчера, при отъезде из Петрограда, большинство министров собралось в моем вагоне, и пили чай; надежд на лучшее во внутренней политике более не было, и разговоры, чаще в полголоса, касались предстоящего оставления своих должностей. Вспоминали рассказ П. Л. Барка о том, что перед отъездом в Англию он лично представил Государю свое прошение об отставке, но оно было им разорвано - с указанием, что теперь не время министру финансов оставлять свои обязанности.
17 сентября утром опять почти все министры собрались у меня к чаю, пришел и А. А. Хвостов, который вечером и с утра помогал И. Л. Горемыкину проводить одиночество в его вагоне.
Во время общего разговора за столом дверь из коридора открылась, и показалась фигура И. Л. Горемыкина со словами: "Вот где все! Ах, Александр Алексеевич, и вы тут!". Последние слова, обращенные к А. А. Хвостову, занявшемуся румяным могилевским яблоком, прозвучали - хотя и несоответственно - подобно возгласу Цезаря "И ты, Брут!" Я предложил новому гостю чаю, но он поблагодарил и, сказав, что приходил звать нас пить чай к себе, удалился.
[159]
18 сентября. Я уже мог убедиться в справедливости сделанного мною в Могилеве заключения, что наш туда приезд стоял под знаком неблаговоления. Мне доставлено было письмо от графа Фредерикса следующего содержания:
"Государю Императору благоугодно было повелеть генерал-адъютанту Новосильцеву, свиты Его Величества генерал-майору Орановскому и контр-адмиралу князу Вяземскому и флигель-адъютантам [полковнику] Поливанову, Свечину и Силаеву посетить в Петрограде 270 заводов, работающих для нужд армии и флота, распределив таковые по соглашению между всеми командируемыми, и о результате осмотра представить Е. И. В., через меня, письменный доклад, в двух экземплярах, заключающий в себе сведения, поименованные в прилагаемой при сем инструкции".
Мера, изложенная в этом письме, являлась, в сущности, поверкой деятельности председателя Особого совещания по обороне - военного министра, так как все работающие на оборону заводы в Петрограде находились в ведении Уполномоченного от этого председателя, которым был назначен генерал от инфантерии А. 3. Мышлаевский. Будучи с докладом в Ставке 6 сентября, я показывал карту России с нанесенными на ней заводами, работающими на оборону, и с обозначением распределения этих заводов по районам между 10 уполномоченными, причем упоминание о ген. Мышлаевском не могло остаться не замеченным, ибо он ранее, в 1909 году, был на таком заметном посту, как начальник Генерального штаба, и после большой близости с ген. Сухомлиновым был сим последним обвинен в стремлении к посту военного министра и удален на Кавказ.
16 сентября, когда я был в Ставке, кем-то придуманная мера эта была уже одобрена, но считалось уместным держать ее от меня в тайне.
Прочтение "Инструкции" оставляло смешное и грустное впечатление. Каждое из лиц, назначенных для посещения заводов, должно было представить подробный письменный доклад, ответив в нем на нижеследующие пункты:
"1. Кому принадлежит и на чьи средства работает данный завод. Выяснить хотя бы краткий список главных руководителей предприятия. Число рабочих. С какого времени работает на нужды армии и флота.
2. Каково отношение к делу администрации завода и самих работающих на нем.
3. Каковы запасы материалов и откуда и каким путем доставляются они на завод. Поступают ли материалы в достаточном количестве и аккуратно или нет, в последнем случае - почему.
4. Все ли станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по каким причинам бездействуют некоторые из них.
5. Внимательно ознакомиться с настроением рабочих.
6. Выяснить, какое количество снарядов, снаряжения и прочих боевых припасов изготовляет данный завод в день (или неделю) и увеличилось производство или уменьшилось; в последнем случае - возможности принять какие-либо меры к поднятию производства.
7. Составив общую картину деятельности данного предприятия, сделать вывод, возможно ли ожидать увеличения выработки необходимых для нужд армии и флота предметов, и если нет, то какие тому главные причины".
Только привычкой наших "сфер" относиться к делу поверхностно можно объяснить поручение гвардейским офицерам, вовсе не техникам, дать ответ на такие вопросы, из которых все кроме первого требуют больших практических знаний. Но даже и при наличности таких знаний, возможно ли, пройдя по Путиловскому заводу, занимающему площади в несколько квадратных верст, определить, "все ли станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по какой причине" и "внимательно ознакомиться с настроением рабочих", когда их там около 20 000 человек, а после этого еще сделать "картину деятельности" этого завода и "вывод" о его дальнейшей работе?
Через несколько дней меня посетил старший из "ревизоров", генерал-адъютант Новосильцев с вежливым вопросом, не имею ли я дать ему каких-либо указаний для предстоящего осмотра заводов. Но я высказал ему, что так как это поручение исходит не от меня, то мне и нельзя было бы давать ему указаний, помощь же ему может оказать председатель Петроградского заводского совещания ген. Мышлаевский, которому я послал копию письма гр. Фредерикса с инструкцией.
Составленных "ревизорами" отчетов мне не показали, а в заключение этого предприятия я получил несколько язвительных писем от рабочих, в одном из которых было выражено удивление, что для осмотра заводской работы у меня не нашлось никого кроме "ничего не понимающих парадеров".
18 сентября у меня состоялась длинная беседа с вице-адмиралом Русиным перед отбытием его с миссией в Лондон. Когда после моего доклада 6 сентября в Ставке было решено, что на него выпадает обязанность заменить меня в этой
[160]
поездке, в Военном министерстве начались совещания, при его участии, для выяснения всех тех предметов, кои нам необходимо получить из-за границы, за невозможностью приобрести их на внутреннем рынке, по расчету потребности до 1 января 1917 года. В результате этих подготовительных работ была составлена ведомость из 209 пунктов, на русском и английском языках, подписанная мною и скрепленная ген. Лукомским, которая должна была служить основанием для переговоров в Лондоне. Во главе ведомости стояла тяжелая артиллерия, далее шли - упоминая лишь главнейшее - взрыватели, пулеметы, винтовки, взрывчатые вещества, предметы военно-технического снабжения, различные материалы, предметы авиационного и телефонного имущества, автомобили, тракторы, предметы интендантского и военно-санитарного снабжения.
Состав миссии определился такой: от Главного военно-технического управления генерал-майор Савримович, от Главного артиллерийского управления полковник Федоров, из действующей армии Генерального штаба генерал-майор Кельчевский, от Особого совещания по обороне - военный советник Терне и от морского ведомства старший лейтенант Романов и лейтенант Любомиров.
Оценивая в разговоре с вице-адмиралом Русиным относительное значение заявленных нами нужд, я поставил ему на первый план необходимость получения из-за границы винтовок и патронов к ним, а также полевых гаубиц и тяжелой артиллерии, поручив ему при посещении перед отъездом сэра Бьюкенена напомнить ему наш с ним обмен мыслей по тому же предмету.
В тот же день у меня был генерал-адъютант Куропаткин, уже получивший назначение командиром гренадерского корпуса, входившего в состав армий Западного фронта. Перед отъездом своим на вокзал, чтобы отбыть в действующую армию, он мне прислал письмо, где советовал купить у японцев винтовок, а "если откажутся дать ружья, то не пришлют ли по Сибирской дороге армию из 5-7 дивизий? Войска отличные и крайне самолюбивые".
19 сентября я получил от графа Фредерикса телеграмму: "Государю Императору благоугодно повелеть генерал-лейтенанту барону фон дер Роппу немедленно осмотреть Александровскую железную дорогу для доклада Его Величеству причин, вызвавших нарушение правильного движения, и способов их устранения".
Единственный доклад, который я сделал 16 сентября в Ставке,- это был доклад об увольнении генерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, по болезни, от службы, и согласие на это увольнение было мне дано не мимолетно, а после медленных движений для подписания указа через комнату, к чернильнице на письменном столе, и обратно, после, наконец, одобрения моих соображений, что для замещения открывающейся вакансии должно быть избрано опытное лицо из действующей армии.
Устранение затруднений, возникших на Александровской железной дороге по подвозу к армиям продовольствия, целесообразнее всего было возложить на лиц из отдела военных сообщений штаба Верховного главнокомандующего, и во всяком случае распоряжение об этом должно бы исходить от начальника штаба, а не от графа Фредерикса.
Очевидно было - и из письма, полученного накануне относительно осмотра заводов, и из этой телеграммы, что стрелы в мою сторону мечутся кем-то стоящим около графа Фредерикса и что это метание поощряется.
25 сентября утром мне удалось, наконец, найти время для посещения заседания Александровского комитета о раненых, председателем коего состоит военный министр, но обыкновенно, за невозможностью для военного министра уделять время для вопросов о помощи отдельным раненым, и в мирное даже время в заседаниях председательствует старший из членов [Комитета]. Членами же назначаются генералы из числа георгиевских кавалеров, и старшим был известный по участию в печати генерал от инфантерии Г. И. Бобриков. Кроме него в комитете находились генералы Оноприенко, Крюков, фон Раабен, Ореус, князь Химшиев, барон Зальца, Вишняков, Подвальнюк, Сидорин и Арене. Приветствовав заслуженных представителей нашей армии, я сделал им сообщение о положении наших армий на фронте и их снабжении.
26 сентября, в субботу, я должен был отправиться в Царское Село с личным докладом к Государю, прибывшему туда из Ставки 23 сентября. Ни при встрече, ни во время доклада, ни при прощаньи не было произнесено ничего такого, что можно
[161]
было бы поставить в связь с происходившим в заседании Совета министров в Ставке. Между тем жест рукой, сделанный в конце этого заседания как бы для указания, что поднятые министрами вопросы будут "разрублены" по прибытии в Царское Село, возымел уже свои последствия, и в портфеле "искусного царедворца" А. С. Танеева находились подписанными перемены в составе кабинета, объявленные на другой день: 1) назначение в звании камергера Двора Е. И. В. действительного статского советника Хвостова - управляющим Министерством внутренних дел; 2) увольнения, согласно прошениям, А. Д. Самарина от должности обер-прокурора Св. Синода и князя Н. Б. Щербатова от должности управляющего Министерством внутренних дел.
В споре за то, как управлять Россией в тяжкую для нее, годину, победил Горемыкин, или, правильнее, может быть, говоря, ставшие за ним с августа тайные влияния, судьба же всех не одинаково мыслящих с ним, министров, очевидно, предрешена: все они будут постепенно устранены.
Почему "разгон" министров начался с князя Щербатова и с А. Д. Самарина? Увольнение первого "Новое время" совершенно справедливо объяснило "не каким-либо отдельным случаем, а длительным и глубоким разногласием с председателем Совета министров по вопросам нашей внутренней политики", после возвращения 17 сентября из Ставки князь Щербатов вынужден был передать депутациям от Всероссийских земского и городского союзов о "невозможности приема их по вопросам, не входящим в прямые задачи союзов". Все это объясняет и настойчивость ходатайства князя Щербатова об его увольнении и легкость, с которой это ходатайство было удовлетворено,- вопреки установившемуся в последние годы обычаю доказывать министру, просящемуся вследствие разномыслии в отставку, что он должен уйти не тогда, когда сам желает, а когда признают нужным его уволить, вследствие чего обыкновенно прошения об отставке не принимались, но увольнение все-таки происходило через некоторое время.
Увольнением А. Д. Самарина также нельзя было медлить, ибо, заменив собою Саблера и Даманского, приятных для Распутина, он не только не пошел ни на какое с ним сближение, но даже проявил себя явным противником известного Варнавы, которого хотели сделать епископом. На этой неделе А. Д. Самарин докладывал все дело Варнавы, его выслушали очень внимательно, письменный доклад оставили у себя и вслед за сим послали Горемыкину записку об увольнении А. Д. от должности.
Несколько дней тому назад появилось Правительственное сообщение, содержащее в себе ноту, которую наш посланник в Софии должен был передать болгарскому правительству и которая оканчивалась угрозой покинуть Болгарию: "если в 24-часовой срок болгарское правительство не порвет открыто с врагами славянства и России и не примет мер к немедленному удалению из армии офицеров государств, воюющих с державами согласия". Вероятность после этого войны с Болгарией вызвала появление у меня лиц, близко стоящих к славянским интересам на Балканах, с различными идеями о возможности, путем ли словесной пропаганды, путем ли оружия, но предотвратить возникновение этой братоубийственной войны. Заявлялись просьбы о снабжении находящихся в России болгар оружием для формирования из них отрядов, которые могли бы в Болгарии поднять восстание против короля Фердинанда; говорили, что если бы русский полк теперь же показался в Болгарии, то к нему примкнула бы большая часть армии.
На просьбы об оружии я мог ответить лишь отказом, ибо его не хватало для своих войск. Что же касается чудодейственного на болгарские умы воздействия появлением теперь в Болгарии русского полка, то в этом я сильно сомневался: немецкая политика в Болгарии всегда проявляла себя там чем-нибудь видимым, реальным, начиная с появления во главе государства немецкого, и притом богатого, принца, а русская - преимущественно ограничивалась напоминаниями о благодарности за прошлое, которую чувствовали современники войны 1877-1878 гг., но давно перестало чувствовать молодое поколение, видевшее воочию преимущества добрых отношении с соседями - немцами.
27 сентября вновь назначенный управляющим Министерством внутренних дел А. Н. Хвостов объявил о своем вступлении в должность. Появление его у власти должно было обозначить собою начало поворота внутренней политики в ту сторону, в которую, при противодействии со стороны других министров, старался, гнуть
[162]
ее уже более месяца Горемыкин, то есть в сторону обратную тому, за что высказывались общественные стремления.
Передавали, что личное обращение к А. Н. Хвостову в Царском Селе с предложением заменить князя Щербатова было закончено фразой: "Наконец-то я могу быть уверенным, что нашелся достойный руководитель Министерства внутренних дел", и все, кто знали, что кандидатура его была названа в первый раз еще после убийства Столыпина, могли допустить достоверность этой фразы. Передавали, что во время того же первого свидания в Царском Селе А. Н. Хвостов согласился принять к себе на должность товарища министра бывшего при Н. А. Маклакове директором Департамента полиции сенатора С. П. Белецкого (что предлагалось сделать и князю Н. Б. Щербатову, но от чего тот решительно уклонился), и этот слух оправдался в назначении Белецкого на эту должность уже 28 сентября.
2 октября, во вторник, на личном докладе в Царском Селе удалось, наконец, внести определенность в вопрос о возглавлении Главного военно-технического управления, затянувшийся из-за какого-то недосказанного мне противодействия: в изменение согласия, данного мне 16 сентября в Ставке на увольнение генерала барона фон дер Роппа от службы, он был теперь назначен в распоряжение главнокомандующего армиями Северного фронта, а на его место по представлению моему назначен из состава действующей армии начальник 4-й пехотной дивизии военный инженер генерал-лейтенант Милеант.
В заседании Совета министров впервые присутствовал управляющий Министерством внутренних дел А. Н. Хвостов: был молчалив и внимательно ко всему происходившему прислушивался и приглядывался.
Объявлено еще о следующих переменах в составе правительства: 1) управляющий Министерством юстиции А. А. Хвостов утвержден министром юстиции и 2) директор Департамента общих дел, в должности гофмейстера, действительный статский советник Волжин назначен исправляющим должность обер-прокурора Св. Синода.
По общепринятому мнению надлежало разуметь, что Александр Алексеевич Хвостов (дядя Алексея Николаевича) признан выдержавшим испытание на министра, что же касается А. Н. Волжина, то немногие лица, его знавшие, говорили о нем, что это чрезвычайно приятный человек, из правых, но почему на нем мог остановиться выбор в обер-прокуроры, объяснить не могли.
2 октября было объявлено:
"Его Величество Государь Император после кратковременного пребывания в Царском Селе 1 сего октября изволили отбыть к действующей армии. Вместе с Его Величеством отбыл наследник Цесаревич и великий князь Алексей Николаевич".
Дальнейшее удаление из состава правительства министров "неугодных" было отложено, но перелом во внутренней политике, а может быть, и в истории России, начался.
(Продолжение следует)
[163]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г.- 13 марта 1916 г.). -> Глава 5 Перелом
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik